Эндрю Купер всегда жил по чётким правилам: успешная карьера, стабильный брак, респектабельный круг общения. Затем всё рухнуло почти одновременно. Развод оставил после себя тишину в слишком просторном доме и счёт, который требовалось оплачивать в одиночку. Увольнение с поста управляющего фондом стало последним ударом — двери того мира, где он был своим, захлопнулись навсегда.
Паника, холодная и липкая, сначала сковала его. Потом пришло оцепенение. Он наблюдал, как тают сбережения, отведённые на «чёрный день», который теперь наступил. Идея пришла не внезапно, а вызревала постепенно, как тихий, навязчивый шепот. Он знал распорядок своих соседей из престижного закрытого квартала — их отъезды на курорты, вечеринки в клубах, часы тренировок. Их дома, полные дорогих безделушек, картин, вина, стояли пустыми и беззащитными.
Первая кража была больше актом отчаяния, чем продуманным преступлением. Старинная серебряная чернильница с каминной полки в особняке напротив. Он продал её антиквару из другого района, получив сумму, которой хватило на три месяца выплат по ипотеке. Но важнее денег было другое чувство — острый, почти головокружительный прилив контроля. Он не просто выживал. Он действовал. Он брал у тех, кто всё ещё парил в его прежней жизни, не замечая его падения.
Каждое новое «проникновение» (он избегал слова «ограбление» даже в мыслях) тщательно планировалось. Никаких сломанных окон, грубой силы. Только тишина, точность и знание слабых мест. Он брал немного: пару редких монет из коллекции, забытый в сейфе браслет, бутылку коллекционного бургундского. Предметы, чьё отсутствие заметят не сразу. Деньги уходили на счета, на жизнь, на поддержание видимости благополучия.
Но истинным топливом была не финансовая передышка. Это было странное, извращённое воодушевление. Сидя в своём кабинете, глядя на трофей — фарфоровую статуэтку, украденную с витрины дома через дорогу, — он чувствовал не вину, а горькое торжество. Он снова был игроком. Не жертвой обстоятельств, а теневым архитектором собственной судьбы. Он грабил не просто дома. Он методично, по кирпичику, разбирал ту самую стену привилегий и равнодушия, из-за которой его теперь не видели. И с каждой успешной вылазкой призрак его прежнего бессилия отступал, уступая место опасной, живой уверенности.
