Из Константинополя, павшего под натиском османов, я принесла в Москву не только титул и регалии, но и тяжелое наследие угасшей империи. Здесь, среди снегов и бревенчатых стен, мне предстояло заново выстроить свое предназначение. Иван, великий князь московский, видел во мне не просто супругу, а живой символ преемственности от Второго Рима к Третьему.
Мои дни наполнялись хлопотами двора, дипломатической перепиской и тихим, но упорным влиянием. Я наблюдала, как под пером наших летописцев история Руси обретала новые очертания, вплетая в свое повествование византийские нити. Двуглавый орел с моей печати перекочевал на герб государства, а сложные церемонии палеологовского двора постепенно меняли строгий московский обиход.
Строительство нового Успенского собора в Кремле стало для меня делом особой важности. Я настаивала, чтобы его возводили не по старому образцу, а пригласили итальянских мастеров, дабы камень и пространство заговорили на языке величия, знакомом мне с детства. Через этот собор, через каждую деталь убранства, я стремилась впечатать в сердце Руси память о Константинополе.
Мой внук, Иван, ребенок с пытливым и суровым взглядом, часто слушал мои рассказы. Я говорила ему о долге, о бремени власти, о том, что царь — это помазанник, чей авторитет простирается и над душой, и над телом подданных. Знала ли я тогда, какие плоды принесут эти семена? История не дает простых ответов. Я лишь сеяла то, что считала истиной, стараясь превратить северную крепость в оплот православного мира, достойный наследия, которое мне довелось сохранить.
